Он устроился за столом, помассировал затылок и принялся вникать в материалы отчетов. Герта тоже опустилась на стул, со всхлипом, по-кошачьи зевнула и, вытащив черепаховую пудреницу, принялась заниматься своим носом. Вздернутым, отнюдь не арийским, говорящим о легкомысленности. Время тянулось медленно, словно патока по стенке бидона. Наконец примерно через час крики стали слабеть, затем наступила тишина, и Шуман в нетерпении сказал:

— Ректальная уже двадцать восемь градусов. Не опоздать бы.

Да, промедление было смерти подобно — остановка сердца у подопытных происходила обычно при этой температуре.

— Ага. — Доктор Брандт поднялся, распахнул фрамугу, в голосе его послышалась крупповская сталь. — Вытаскивайте его, живо. Потом сюда.

Дважды повторять медбратьям, скучающим у бассейна, не требовалось — минута, и носилки с подопытным уже стояли в боксе за перегородкой. Русский был весь синий, без сознания и скорее мертв, чем жив, температура его тела составляла двадцать восемь градусов по Цельсию.

— На лежанку, быстро, — распорядился Брандт, лично пощупал пульс и повернулся к пленницам, застывшим в тихом ужасе. — Единственное, что может вернуть его к жизни, — это полноценный коитус. Так что приступайте. Ложитесь баиньки, сейчас вас накроют одеялами. Вот так, вот так, хорошо. Ну ладно, отлично, все на выход. Не будем мешать голубкам. А вас, фройляйн Бах, я попрошу остаться, вы будете, как обычно, комментировать происходящее.

Он строго посмотрел на Герту, значительно кивнул и, выйдя за перегородку, резко спросил у Шумана:

— Ну как температура в ректуме, коллега? Повышается?

В голосе его слышались тщеславие и надежда. Он уже два года состоял в личной переписке с Гиммлером и мечтал ошеломить его положительными результатами. Не все же этой гниде Попендику, будь он хоть десять раз оберфюрером

— Да, — глянул на приборы Шуман. — Повышается, но незначительно. Кривая очень пологая. Нормальный физиологический процесс.