— Черт знает что такое, — выругался Брандт и грозно закричал: — Эй, фройляйн Бах, что вы там сидите! Чем там заняты у вас эти славянские дуры! А ну-ка напомните им про фенол и матку!

— Они, герр штурмбаннфюрер, хоть и ревут белугами, но без дела не лежат, — отозвалась Герта. — Только русский пока не реагирует, в сознание не приходит, напоминает труп. Синий весь…

— Не удивительно, — хмыкнул Шуман, — температура тела тридцать два градуса, обменные процессы заторможены. Тут, дорогие коллеги, не до коитуса. Надо подождать.

Ждать пришлось не долго. Стрелки прибора вдруг взбесились, самописцы сошли с ума, и доктор Шуман забыл про ребрышки, тушенные с брюквой и капустой.

— О, майн гот, вот это пик!

И сразу из-за перегородки возвестила Грета:

— Герр штурмбаннфюрер, он пришел в себя! Взялся за полячку. Основательно взялся…

В голосе ее, визгливом и неприятном, слышалась женская зависть.

— Ну, дай-то им бог, — ухмыльнулся Брандт. — Похоже, моя теория животного тепла успешно сочетается с жизнью. Как там температура в анусе, дорогой коллега? Стабилизируется?

— Приходит в норму, — заверил его Шуман. — желудке тоже все хорошо, температура около тридцати семи градусов. До чего же все же выносливые эти русские, до чего же крепкий организм. Еще какой крепкий — Герта вскоре снова подала голос, в нем звучала не зависть — удивление.

— Герр штурмбаннфюрер! Герр штурмбаннфюрер! Этот русский бык прилаживается ко второй корове! А вот уже и приладился… Феноменально.

— Не мешайте ему, — скомандовал Брандт. — Пусть кроет.

Буйное, хорошо развитое воображение уже рисовало ему детали встречи с всесильным рейсхфюрером. Ведь это именно он, Гиммлер, так настаивал на опытах с животным теплом. И оказывался, был прав, слепая бестия, смотрел в самый корень своими близорукими глазенками. Эх, видимо недолго теперь Попендику надуваться спесью в своем Берлине. Теперь можно будет…